Свой чужой: как ставят под удар политику возвращения соотечественников

Один эпизод миграционной практики и много вопросов: история Олега Адаменко

История Олега Адаменко, антифашиста и активиста Русского мира из Латвии, чью мать насильственно депортировали в прошлом году — не частный сюжет о документах и сроках. Это проверка на прочность государственной политики по возвращению соотечественников в Россию.

Фото: Maksim Konstantinov/Global Look Press/Global Look Press

Гражданин Латвии с РВП (разрешение на временное проживание, дает иностранцу право жить и работать в России до получения вида на жительство; выдается на срок до 3 лет; подать заявление можно через портал Госуслуги или в миграционном центре), прибывший в Россию, с 5 мая находился в Центре временного содержания иностранных граждан в Сахарово в связи с внезапным аннулированием этого самого РВП задним числом и без без уведомления предписанным в таких случая законом РФ. 

Лишь 11 августа, после работы адвокатов и правозащитников, вмешательству СМИ, ему всё-таки предоставили временное убежище, и он был наконец-то освобождён. 

Вопрос не исчерпывается тем, что справедливость в одном деле восстановлена. Вопрос в другом: почему она вообще потребовала месяцев изоляции, публичного давления и вмешательства профессионального правозащитного сообщества? 

Россия не раз заявляла, что защита соотечественников — не факультативная гуманитарная декларация, а часть национальной политики. Для русскоязычных жителей государств Прибалтики, где сужается пространство русского языка и продолжается пересмотр общей исторической памяти, возможность переезда в Россию — это не абстрактная услуга. Это выбор исторической Родины, личной безопасности, языка и будущего семьи. 

Поэтому каждая ведомственная ошибка в такой сфере получает политическое измерение: она бьёт по доверию к России именно тех людей, которых страна призывает возвращаться. 

В деле Адаменко миграционная служба заняла позицию, которую нельзя назвать ни убедительной, ни государственно ответственной. В ответе на обращения, направленные в том числе из ГУСБ МВД, ФСБ и Генеральной прокуратуры, миграционка сообщила, что по итогам проверки нарушений законодательства оказывается ими не выявлено. 

При этом по вопросу правового положения Адаменко ведомство почему-то вдруг сослалось на режим об охране персональных данных. В другом ответе было уже указано, что для обращения в интересах того же Олега Адаменко необходима нотариально заверенная доверенность, с отсылкой к статье 185 Гражданского кодекса. 

Никто не предлагает игнорировать защиту персональных данных или право гражданина самому определять круг своих представителей. Но применять эти нормы как универсальный заслон от содержательного ответа — значит подменять правовую защиту бюрократической обороной. 

Закон о персональных данных создан для охраны частной жизни, а не для того, чтобы орган власти мог уклониться от проверки возможного нарушения прав человека. Особенно когда речь идёт о лице, фактически лишённом свободы и объективно ограниченном в возможности оперативно оформить нотариальные документы. Это опасная логика. И именно она взята в моду. Она превращает правозащитника, адвоката, депутата и журналиста — то есть тех, кто должен работать в механизме общественного и парламентского контроля, — в лишнее звено. А сам орган власти пытается стать одновременно стороной, проверяющей сам себя, и единственным хранителем информации о последствиях собственных решений. 

Как говорится, в этой песне прекрасно всё…Ватикан уже среди нас. При таком подходе статья 33 Конституции, закрепляющая право обращаться в органы власти, как мы теперь все понимаем, становится лишь ритуальной формулой: написать можно, получить ответ по существу — уже нет. 

В подобных случаях чиновники любят говорить о «соблюдении процедуры». Но процедура не существует отдельно от цели закона. Если человек месяцами находится в миграционном изоляторе, а государственный механизм поддержки соотечественников не способен своевременно установить его статус, — это не техническая накладка. Это признак административной несостоятельности. И когда вместо исправления сбоя появляется набор формальных ссылок, общество вправе предположить: ведомство занято не поиском решения, а защитой от ответственности. 

Для России эта проблема принципиальна. Нельзя одновременно говорить миру, что страна ждёт русских соотечественников, и допускать, чтобы приехавший русских человек проходил путь от надежды на возвращение к изолятору и кругу абсолютно пустых ведомственных отписок. Такая практика неизбежно становится оружием информационной войны против России. 

За рубежом не будут разбирать тонкости межведомственной переписки: там покажут человека за решёткой и скажут, что Россия не способна защитить тех, кого она зовёт домой. А мы вам говорили, никто вас там не ждёт…

Именно поэтому, вывод должен быть максимально жёстким. Нужна прокурорская оценка действий и бездействия по делу Олега Адаменко, полный аудит практики делопроизводства миграционной службы по обращениям. 

Необходимы персональная ответственность за волокиту и необоснованный формализм, реальная обратная связь с Общественной палатой, парламентом, адвокатурой и правозащитным сообществом. 

Дело Олега Адаменко завершилось освобождением. Но его нельзя закрыть как неудобную статистическую единицу. Это предупреждение: политика возвращения русских соотечественников не переживёт разрыва между сильными словами и унизительной практикой. Государство должно защищать не ведомственный правовой нигилизм и невозможность до сих пор наладить прозрачное делопроизводство в оформлении, а человека. Иначе у России будут правильные программы на бумаге — и потерянные люди в реальности.

Источник: www.mk.ru